УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ

УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ

Летописные сообщения (в Повести временных лет) о погибели особо фаворитных князей и о погребении их молвят о „плаче" и „крике величавом", каким население провожало их до могилы. В отличие от „пения" „обыденных песней" „попов и черноризцев", т. е. от церковного ритуала погребения, летопись гласит о выражениях народного горя — о „плаче величавом", который УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ время от времени представляется гиперболически: при погребении князя Изяслава, к примеру (Лавр., под 6586 г.), „не бе лзе слышати пенья во плачи н велице крики, плака бо ся по немь весь град Киев"; Александра Невского провожали также шумно:

„бысть же плачь велик зело и кричание много, яко николи УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ же тако, но токмо яко земли потрястися".1

В почти всех случаях, не приводя всего плача, создатель летописного сообщения передает, за что оплакивали князя; в этих заметках (как и в соответственных эпизодах княжеских житий) содержится хвалебная черта погибшего князя. Такие свойства более либо наименее монотонны и напоминают вообщем летописные УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ свойства князей; в их собраны идеализированные черты князя-правителя и примерного христианина. К примеру, князя Андрея Юрьевича оплакивают, как „отца сирым и кормителя, омрачным звезду светоносну помрачаему" (Ипат., под 6683 г.); по Владимире Мономахе :.„вси людиэ... плакахуся яко же детки по отцю либо по мамы"; Е„Смолняне" оплакивали князя Романа УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ Ростиславича, „поми-нающе добросердье его до для себя" (Ипат., под 1180 г.) — ср. плач слуг князя Бориса: „Как досадно бы это не звучало нам, княже нашь милый и драгый и блаженый, водителю слепым, одеже нагым, старости жезле, казателю ненаказанным" („Сказание" о князьях Борисе и Глебе).

В летописи рыдает над князьями не только УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ лишь весь люд, да и их наследники — сыновья, братья. Плачи близких время от времени помещаются стопроцентно, при этом содержание их обычно связано с биографией погибшего. Это сближает подобные летописные плачи с народными причетями, в каких, вместе с горестной лирикой, много эпического содержания, касающегося жизни мертвеца, его семьи УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ, родственников, соседей, дается хвалебная оценка добродетелей мертвеца и т. д. Тесновато связанные с исторической биографией погибшего князя такие плачи в летописи индивидуализированы, хотя время от времени отливаются в более либо наименее постоянную форму. К примеру, Ярополк Изяславич причитает над убитым папой (Ипат., под 1078 г.): „отче, отче мой, что еси бес печали пожил УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ на свете семь, многи порухи приемь от людей и от братья своея. Се же погибе не от брата, но за брата собственного положи главу свою". „Лепшии люди новгородьстии" рыдают по собственном князе "Мстиславе Ростиславиче (Ипат., под 1179 г.): „Уже не можем, государе, поехати с тобою на иную УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ землю поганых и поработити во область Новгородскую, ты бо много молвяшеть, государе нашь, хотя на все сторэны поганыя. Добро бы ны, государе, с тобою умрети, створшему толикую свободу новгородьцем от поганых, яко же и дед твой Всеволод свободил ны бяше от всех обид. Ты же бяше, государе мои, сему УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ поревновал и наследил путь деда собственного. Сейчас же, государе уже к тому не можем для тебя узрети, уже бо солнце наше занде ны и во обиде вснм остахом" (этот плач применен летописцем под 6796 г., когда „лепшии мужи Володимерьстии" рыдают по князе Владимире Васильковиче: „добро бы нам, государе, с тобою умрети УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ, створшему толикую свободу, яко же и дед твои Роман свободил бяшеть от всих обид. Ты же бяше, государе, сему поревновал и наследил путь деда собственного. Сейчас же, государе, уже к тому не можем для тебя зрети. Уже бо солнце наше заиде ны и во обиде всем остахом").1 Характеризуя „погребальные плачи УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ", которыми завершаются летописные рассказы о погибели князей, В. Мансикка (ук. соч., стр. 38) отмечал, что в их „сохранилось много народного элемента, невзирая на то, что о ми под пером писателя получают искусственную книжную форму", что эти плачи представляют „стереотипные формулы, повторяемые при однородных случаях". Но исследователь не подметил УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ головного: эти плачи в большинстве собственном глубоко историчны, в их дается не только лишь общая оценка погибшего, исходя из убеждений норм христианской морали (как в житиях), естественно „стереотипная", так как были какие-то неизменные предпочтительные свойства примерного князя-христианина. В плачах по князьям вспоминаются и реальные действия данного исторического момента, дается черта УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ покойного конкретно в свете этих событий. Это присваивает летописным плачам колер публицистичности.

Связь летописных плачей с народными причетямн бесспорна: самый факт биографичности княжеских плачей сближает их с народными причетями, где эпическая часть обычно очень развита; в лирической же части, где, естественно, видны и книжные элементы, идущие от религиозной УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ лирики (возгласы — „как досадно бы это не звучало мне порочному", „о люте нам" и т. п.), встречаются неизменные мотивы похоронных причетей: желание умереть вкупе, сопоставление погибели с заходом солнца, воззвания к мертвецу, как к живому.

Летописные плачи, как видно из приведенных примеров, построены в форме монолога, обращенного к УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ умершему, как к живому. Это неизменный пряем устной причети; соседка-вдова обращается к умершему другу: „Да ты слушай, спорядовой мой суседушко" — следует длинноватая речь к нему.1 Вдова на могиле: „Да ты стань — востань, надежная головушка..."2 „Погляди тко, моя ладушка, на меня да на победную..."3 Дочь обращается к умерцгему папе: „Ты УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ скажи, родитель-батюшко, мне изведай, красно солнышко, уж ты куды да снаряжаешься..." и т. д. Всякий раз за таким воззванием следует большая речь-жалоба, прямо обращенная к мертвецу вроде бы в ожидании ответа от него.

Неизменный прием народной причети — рыдающий заявляет, что ему лучше было бы умереть вкупе УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ с дорогим мертвецом,— также отражен в летописных плачах. Ср. — в плаче вдовы:

Мне куды с горя горюше подеватися,

Мне куды бедной укрыватися.

Во сыру землю горюше наб вкопатиен.

Ты прими да меня, матушка сыра земля,

Схорони меня с сиротным малым детушкам.5

Дочь на могиле мамы:

Аи же матушка сыра земля, ты УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ прими меня, сиротинушку.1

Я во век с спим желаньем не росстануся,

Я живая лягу в колоду белодубову,

Я вкоиаюсь с ей горюша во сыру землю,

Не в моготу мне се светное живленьнце.2

Что касается представления о погибели, как заходе солнца, го это обыденный устно-поэтический знак УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ, вошедший в литературный стиль старой Руси (примеры см. выше, стр. 21—24).

В ближайшгм родстве с летописными плачами по князьям стоят плачи в княжеских житиях, где они стали практически неотклонимым элементом композиции и стиля.

Часто встречающаяся форма плача по святым князьям — как и в летописи, плач общенародный: основное содержание таких плачей—список наград УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ, ценимых в умершем, т. е. похвала ему. Жития в таких случаях открывают глухие летописные заметки о погребении „с плачем велиим". Для таких общенародных плачей „святым" князьям выработалась устойчивая формула, которая составлялась из неизменного списка благотворительных наград князя, согласных с христианской моралью. Эта формула время от времени переносилась из УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ 1-го жития в другое, без всяких даже стилистических конфигураций; находим ее и в церковных биографиях князей, канонизованных за благочестивую жизнь, митрополитов „всея Руси" и областных епископов н архиепископов.

Еще разнообразнее в княжеских житиях личные плачи. Их лирика время от времени окрашена мемуарами о определенных исторических фактах, что роднит их УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ с летописными плачами. Но в особенности свойственны для жанра княжеских житий те плачи, которые отражают отношение создателя к изображаемым событиям и ту идею, которую иллюстрирует данный сюжет. В этих плачах только отдельные стилистические обороты могут быть связаны с традицией византийских церковных и житийных плачей, самое же содержание вытекает УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ прямо из плана создателя и неотделимо совместно с ним от кон­кретной исторической обстановки.

Вкупе с тем в этих плачах, невзирая на их существенно уже оцерковленную форму, сохраняются неотклонимые элементы народной похоронной причети.

В летописной статье „об убиении" Бориса и Глеба (1015 г.), послужившей макетом их княжеских житий, в плаче Глеба эти приемы УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ народной причети сохраняются ясно: тут и выражение желания умереть совместно с убитым братом: „луче бы ми умрети с братомь, ежели жити на свете семь", „лучи бы ми было с тобою умрети..."; и воззвание как к живому: „кде сущность словеса твоя, яже глагола к мне, брате мой возлюбленный"—ср. вдова УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ об осиротевших детях:

Вам ведь в ком находить величавого желаныша,

И нежных очаровательных словечюшек. 1

Дочь на могиле отца:

Ты на што да прнрозгневался, свет родитель ты мой батюшко.

На меня сиротну даму:

Не пробаешь, не проговоришь 1-го слона едннаго.2

... приди думушки подуматн и словечушко перемолвит3

Дочь к умершей мамы УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ:

Не утай, скажи, родитель :жалосливая,

Где оставила сердечное жслгшьице,

Свои нежны прелесныи словечушка. 4

В плаче Бориса по отце в редакции „Сказания"5 сохраняемся вариант вида погибель—заход солнца: „Како заиде, свете мои, не сущу ми ту"; оба плача построены как воззвание к умершему; Глеб выражает желание умереть УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ вкупе с братом: „Уне бы ми с тобою умрети, ниже уединену и усирену от тебя в семь житии пожить".6 В остальном содержание плачей основано на исторических фактах и осмыслении их создателем.

Традиция этих 2-ух плачей Бориса и Глеба конкретно в редакции „Сказания" укоренилась крепко в российской литературе. Когда даже сначала XVIII в УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ. по случаю канонизации князя Глеба Андреевича, отпрыска Андрея Боголюбского, соста­влялось житие его, то за неимением исторического материала, житие слагалось из более устойчивых формул княжеских житии. А именно пведен был и плач; сейчас отец оплакивал рано погибшего отпрыска, при этом создатель пользовался в этом плаче формулами „Сказания", усилив только УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ их рито­рическое выражение.!

В „Сказании" о Борисе и Глебе, не считая плачей по умер­шим, имеются и плачи, выражающие горестные настроения^ не связанные прямо с темой оплакивания мертвеца. Так, в форму плача облечена просьба князя Глеба к убийцам пощадить его молодость. В этом плаче любопытно УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ представление о заблаговременно?! погибели, как о сжатом ранее времени колосе: „Не пожните мене от житья1 этого не созрела, не пож­нете уже класа не съзревша, но млеко безлобия носяще, не порежите лозы, не до конца възраетъша, а плод имуща".2 Стилистические параллели к виду убиваемого юноши — „класа не созрела"—читаются в Хронике УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ Константина Манас-сии и в Слове Иоанна Златоуста (Супрасльская рукопись в изд. Северьянова, стр. 397): „беаше видети акы класы зърелы младеннштя единем нсечена лежаштя".

Этот образ поддержан был в литературе устно-поэтическим эмблемой ранешней погибели: в плаче мамы по ребенке —

Ты яблочко мое, сахарное мое, Недовревши отвалилося"; 3

Дочушка УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ моя, зязюлячка моя,

Ягодка мои, недоспелая моя!

Биз поры ты откацилася от мине.4

Яблочко мое недоспелое, ягодка моя недозрелая...

Листочек мои зелененький, цветочек мой чнрвопенький.

Без поры ты отпадаешь, а мне печаль покидаешь.5

При бесспорном наличии в этих старших плачах княжеских житий отголосков церковной лирики, (см. ниже), в их есть и очевидные УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ следы народной прнчети, которая не только лишь отдала книжному плачу свои классические приемы, да и поддержала, видимо, в нем образ переводной литературы („клас недозрелый").

Старшая редакция жития Александра Невского в плачах митрополита и дружинника не миновала образности народной причети. В житии повторен летописный возглас митрополита над гробом УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ Александра: „Уже заиде солнце земли Суждальстей! Уже бо не обрящется таковый князь ни един в земли Суздалстей". Этот возглас построен на неизменном знаке: погибель — заход солнца. В плаче дружинника, повторяющем книжную формулу повести о Девгении (см. ниже), находим схожее с причетью выражение желания быть похороненным вкупе с князем: „аще бы лзе УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ, с ним в гроб влезл" (ср. „я вкопаюсь с ей, горюша, во сыру землю").

С XV века в российской литературе наблюдается усиление психологичности, энтузиазма к переживаниям личности, выразившееся, меж иным, в расширении лирических эпизодов эпического повествования. Плач — эта обычная форма таких лирических эпизодов получает в литературе с УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ XV в. обширное развитие. Светская повесть, полусветские, полуцерковные княжеские жития и, в конце концов, ортодоксальные жития уделяют сейчас плачам существенно больше места в общей собственной композиции.

На последующую историю древнерусских литературных плачей имел особенное воздействие вдовий плач, сделанный сначала XV в. создателем риторического „Слова о житии и о преставлении УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ" Дмитрия Донского.1 Хотя герой Куликовской битвы не был ни канонизован, ни даже признан местночтимым, но хвалебная его биография построена иод бесспорным воздействием нового житийного торжественно-панегирического стиля. В связи с этим в „Слове о житии" книжная риторичность выражена существенно посильнее, чем в старших княжеских житиях. Но это не УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ воспрепядствовало создателю в 2-ух плачах отразить и свое знакомство с устной поэтикой, а именно— похоронных причетей.

В плаче вдовы-княгини Евдокии над телом погибшего князя преобладает тема личного горя юный вдовы, оставшейся с молодыми детками, и данная тема в особенности сближает плач с вдовьей народной прнчетыо. Создатель дал и тут УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ дань книжной церковной риторике, но нельзя опровергать отражений у него фольклорных частей. Не считая знакомых уже нам по старшим княжеским житиям мотивов (погибель — заход солнца, просьба промолвить слово, желание умереть), самой формы монолога, обращенного к умершему, как к живому, мы встречаем в плаче Евдокии и другие отголоски устной причети УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ. Вдова сетует, на кого покинул ее супруг с детками: „кому приказывавши мене и детки свои" (Новг. IV, стр. 359) — ср. в причети: „Ты на кого да нас покинула, на кого нас пооставила";1 „А з ким же ты мяне покидаешь";2 „Мìй чоловìче, моя й дружино, на кого ж ты мене УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ кидаеш, та кому ти свое хозяйство вручаеш"3 „Кому ти дìток поручаешь, кому ти ìх уручаеш".4

Вдова спрашивает мертвеца, почему он с ней не побеседует: „Чему, государе мои милый, не възозриши на мя? Чему не промолвиши ко мне... что ради не взиравши на мене и на детки мои, чему УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ им ответа не даси" (Ноаг. IV, стр. 359) — ср. в причети: „Што ты мне и словца не промовишь",5 „Чаму ты со мною да не погукаишь, собственной дочки да не распытаиш";6 „Чаму ти не встанешь да не змониш словечка свого правдивого".7

Используя народный образ погибель — сон, создатель „Слова о житии" строит такую УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ речь княгини: „Прочно еси, государе мои драгин, заснул, не могу разбудити для тебя. С которыя вояки еси пришел? истомился еси велми" (стр. 359). Ср.:

Стань, проснись, мой родимой батюшко,

От сна от крепкого, от крепкого сна от мертвого,

Хоть промолви ты едино слоио. 8

Вы стукните в большой, колокол УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ,

Разбудите мою матушку.1

Не могу, бедна горюшица, порасклнкать поразговорнть

Я родитель свою матушку.-

И стану я будить тебя тихохонько,

Говорить с тобой легохонько.

Не усвоишь ли мои речи горьковатые,

Да не проснешься ли, не пробудишься.3

Вдова недоуменно спрашивает: „не моего наряда одение на для себя въздеваеши и за королевский венец УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ худеньким сим платом главу покрывавши, за полату красноватую гроб сии приимаеши".4 Ср. в причети:

Ты скажи, родитель батюшко,

Мне изпедан, красно солнышко,

Уж ты куды да снаряжаешься...

У тя платья нездешнии

И обуточка не прежняя.5

Вдова лицезреет сон, как будто супруг ее ушел в „хоромное строеньице" („полата" жития), но на УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ кладбище находит „катучи сини камни" и могилу.8

При рассмотрении книжно-риторических частей древнерусских плачей, мы убедимся в том, что в плаче княгини Евдокии самый отбор создателем этих частей опирался частично на обычное представление о похоронной причети, усвоенное из устной традиции.

Умело скомпанованный, как увенчанная в новеньком литературном вкусе УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ вдовья причеть, плач Евдокии навечно сделался в российской литературе прототипом причитаний княжеских и позже королевских вдов и, в конце концов, организовал изложение в плаче рязанского князя по убитой Батыем дружине рязанских „резвецов и удальцов".

Поздние редакции старенькых княжеских житий ввели под воздействием „Слова о житии" Дмитрия Донского вдовьи плачи УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ: такие более либо наименее полные переделки плача Евдокии читаются в житии Миши Черниговского (плач Анны), Миши Тверского (плач Анны); на базе плача Евдокии построены два плача княгини Ольги в Степенной книжке;1 коротко передан этот плач в поздней редакции жития Федора Ярославского; риторически всераспространен плач Евдокии патриархом Иовом в его „Житии УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ" царя Федора Ивановича. Ни в какой из этих позднейших переделок мы не смотрим проникания в текст плача дополнительных, сравнимо с плачем Евдокии, устно-поэтических частей, зато историческая и риторическая части соответственно новейшей томе перерабатываются и дополняются.

В „Слове о житии" Дмитрия Донского сохранился и очередной след давнешней зависимости книжных плачей от УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ устной причети. Плач народа по умершем князе передает тут в несколько олитературенной форме обычный устный образ погибели — захода небесных светил: „О горе нам, братье, князь князем успе, государь владствующнм умре, солнце помрачается, луна облаком запирается, звезда сияющи всему миру к западу грядет" (Новг. IV, стр. 361). Этот вариант УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ евангельской формулы погибель — затмение солнца, луны, все таки сохранил связь с символикой народных причетей:

Красно солнышко ко западу двигается,

Все за облачку ходячую пропадает,

Мое дитя в путь-дорожку отчаливает...

Как светел месяц по утру закатается,

Как часта звезда стерялась поднебесная.

Улетела моя лебедушка.2

Традиция летописных плачей была УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ продолжена, как мы лицезрели, уже с XI в. княжескими житиями, которые также не порывали связи в построении этих плачей с народной причетыо. Совершенно особенное место посреди плачен лиро-эпического типа занимает „Плач Ярославны" в Слове о полку Игореве. Как справедливо отметил академик А. С. Орлов,3 в этом плаче „Ярославна УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ отрицается к стихийным силам природы с жаркими словами заклинаний, унаследованных от первобытной магии и сейчас претворенных в поэтическую лирику". Лирика эта, но, имеет связь и с народной причетыо. Сначала направляет на себя внимание, что конкретно в похоронных причитаниях обычно вдова именует погибшего супруга „лада": „проводить мне ладу милую", „приведу я тебя, лада УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ милая", „Сударь, свет мой батюшка, ты моя лада милая! Ты оставила, лада милая", „Уж ты моя да лада милая, уж ты куда да снарядилася" и т. п.1

В устной причети, обращенной к ушедшему в далекую сторону вояке, дама, как Ярославна, взывает о помощи к солнцу:

Уж ты солнышко мое УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ красноватое,

Солнце праведно, умоленное,

Уж светишь да на весь белоснежный спет,

Освети ко ты мою ладушу во чужой дальной сторонушке,

Ты скажи ко, красноватое солнышко, ладе низкое поклоненьичс.2

Либо воззвание к реке:

Ты река ли моя, река стремительная, переда» ты мое поклоненьице.3

Еще поближе к теме УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ обыденных народных причетей плач „жен российских" в Слове о полку Игореве: „Уже нам собственных милых лад ни мыслию смыслити, ни думою сдумаги, ни очима съглядати, а злата и сребра ни не много того потрепати". Мотив нескончаемой разлуки роднит этот плач с вдовьими причитаниями.

Типичная форма плача Ярославны только отчасти отразилась УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ в плачах боярынь и воеводских жен в Задонщине. Воззвание к солнцу и ветру было опущено Софоннем, остался призыв к Дону, заменивший обращение к Днепру. 2-ой плач — „жен российских" — послужил прототипом для композиции плача разгромленных монгольских войск: „Уже нам, братие, в земли собственной не бывати, а малышей собственных не УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ видати, а катунь собственных не трепати, а целовати нам зелена мурава, а в Русь ратью не ходяти, а выхода нам у российских князей не прашивати". Свою тему Софония в этом случае облек в форму, подсказанную Словом о полку Игореве: „Уже нам..." и т. д.

После Задонщины мы смотрим в столичной исторической УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ повести до середины XVI в. доминирование книжно-риторических плачей либо заменяющих их молитв. И исключительно в Казанском летописце опять оживает воздействие на лирические плачи устно-поэтической традиции, сейчас, по предположению исследователей,1 —монгольской. В плаче королевы казанской Сююн-бике встречаем мотив воззвания к перелетной птице: ,,Как досадно бы это УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ не звучало и мне, государе, где возму птицу борзолетную, глаголющую языком человечьим, да пошлю ко папе моему и матере, да возместит случшаяси чаду их". Тот же мотив, как замечает акад. А. С. Орлов,2 снова применен в плаче королевы Анастасии. В остальном плачи королев и казанских „жен и девиц" построены на книжных УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ припоминаниях (см. ниже, стр. 168), и только богатство в их исторических эпизодов роднит их с эпической частью народных похоронных причетей.

Исторические повести о событиях Смутного времени начала XVII в. по самой собственной теме не раз давали повод создателям обращаться к форме плача для выражения горестных настроении. Разница среды, в какой УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ появлялись эти повести, определила и различное отношение создателей к выбору литературного стиля. В кругах, связанных с феодальной реакцией, возобладал риторический стиль макарьевской школы, и плачи ориентиро­вались на библейскую лирику. Литература, сделанная в среде, противостоявшей феодалам, нашла значимый сдвиг в сторону простоты живого языка и поэтики фольклора УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ. Потому и плачи, читающиеся в этом разделе исторических повестей начала XVII п., употребляют народную лирику. Тут особенный энтузиазм представляет „Сказание о королевстве Федора Иоанновича".3

Одна из менее достоверных в собственной фактической части, эта повесть о событиях начала XVII в. в собственной литературной манере обнаруживает очевидные признаки бытового повествования. Рядом с УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ условным дидактическим стилем старенькой исторической повести тут есть пробы другого подхода к изображению: создатель пробует, к примеру, представить духовное состояние героя при помощи его жестов, мимики, вообщем не только лишь поведать о настроении действующих лиц, да и показать его так, чтоб читатель сам ощутил это настроение.

В УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ „Сказании" есть короткие плачи угличан над телом убитого принца, живо напоминающие летописные плачи народа при погребении князей: „О горе и как досадно бы это не звучало нам, бедным и немощным! Остались мы, бедные, такого милостивого сударя собственного... К кому мы сейчас прибегнем, и у кого милости попросим и кто нас УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ помилует"... (стлб. 770). Но естественные в устах народа, провожавшего собственных князей (в летописи), эти горестные возгласы не достаточно убедительны в этом случае, когда они обращены к князю-ребенку, еще ни для кого не бывшему „сударем милостивым". Зато плач матери-вдовы над единственным ребенком производит воспоминание подлинной причет, насыщен фразеологией народной похоронной заплачки УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ: „горьковатая вдова", воззвания к ребенку — „свет мой", „кормилец"; к убийцам—„злые душегубцы"; мемуары о том, как мать-вдова „печаль свою и кручину им, светом моим, запамятовал". Как и во вдовьих плачах, один из главных мотивов этого плача — желание умереть вкупе с убитым отпрыском, воззвания к нему УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ как к живому, просьба о молитве. Есть, естественно, в этом плаче и классические обороты книжных плачей: „Имееши, милое мое чадо, дерзновение к господу богу, помолися о мне, чтобы мне с тобою вместе умрети", „незлобивый агнец", „как досадно бы это не звучало мне" и т. д. Но по свежести выражении подлинного материнского УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ горя этот плач может быть признан одним из старших образцов нового реалистического стиля в литературе XVII в.: „кто меня воззовет материю, кем себя утешу, чего мне ожидати", „без тебя живая быти не хочю", „что он вам, сударь, зло сотворил, какую неправду учинил", „не разлучайте меня с моим УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ светом, дайте мне вкупе с ним умереть", и т. п. Язык этого плача практически полностью, кроме нескольких книжных обычных выражений, — язык бытового просторечия.

Еще ярче отражения фольклорной поэтики в плаче мамы князя Скопина-Шуйского в повести „О преставлении и о погребении князя Миши Васильевича Шуйского, рекомого

Скопина". Центральная часть этой повести, изображающая УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ погибель воеводы, непременно, обработала ранее сложившуюся историческую песню об этом событии. В плаче мамы, которым она встречает дома тяжело заболевшего отпрыска, сохранилась часть этой песни: „И восплакалась горко колдуны его родимая и во слезах гласит ему слово жалостливо: Чадо мое, отпрыск князь Михайло Васильевич! Зачем ты рано УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ и борзо с честнаго пиру отъехал? Любо тобе богоданый крестный отпрыск принял крещение не в радости? Любо тобе в пиру место было не но отечеству, либо бо для тебя кум и кума подарки даровали не нечестные? А кто тобя на пиру честно упоил добросовестным питием? И с того для тебя пития век УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ будеть не проспатися. И колко я для тебя, чадо, в Олександрову слободу приказывала не езди по град Москву, что лихи в Москве "животные свирепые, а пышат ядом змииным изменничьим".

Но это „слово жалостливо", как композиционная единица, представляет самостоятельное произведение автора-книжника. Судя по уцелевшим устным вариантам песни, в ней УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ не было такового плача. Он составлен из 2-ух частей песни: предупреждения матеря, которая не желала давать отпрыску благословения ехать в Москву на крестильный пир, и нз вопроса ее, почему он возвратился домой „невесел". В варианте, записанном в Якутской области, мама встречает отпрыска таковой речью:

В старину то я Скошшушке УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ говаривала,

Ты не езди, Скопин, во камемну Москву,

Не дружи ты с дочерью Малютиной!

Не послушал Скопин родну матушку,

Уж поехал ты, Скопин, в каменну Москву,

Сдружился ты с дочерью Малютиной,

Уж и съела кума юного Скопиня,

Пбгубила злодейка добре молодца!

Но стоять уж Скопнну па резных УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ ногах,

Уж и быть Скопнну положенному,

Во черной во могиле схороненному.1

Последняя речь мамы поближе всего к „слову жалостну" повести. Но ни в каком варианте песни эта речь, каково бы ни было ее содержание, не представлена как плач: это быстрее упреки непослушливому отпрыску, при этом в повести матьни словом УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ не намекает на то, что она знает виновницу погибели отпрыска. Есть в „слове жалостливом" и неведомый песне мотив: „любо тобе богоданый крестный отпрыск принял крещение не в радости". И заместо ясного указания на дочь Малюты Скуратова, в повести мама глухо гласит о каких-либо „лихих животных свирепых, пышущих ядом УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ змииным изменничьим". В этой книжной формуле создатель отдал осознать, что ему понятно о существовании боярской партии, недовольной популярностью юного воеводы Скопина-Шуйского. Таким макаром, „слово жалостливо" повести, т. е. по плану создателя, плач мамы, сложился из песенных мотивов, но в их рамку поместились и намеки на историческую причину неожиданной УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ погибели Скопина, которую современники расценили как убийство. Плач супруги Скопина-Шуйского в той же повести уводит нас в сторону народной вдовьей причети: „Сударю мой князь Михайло Васильевич1 Супруга ли для тебя не в любве аз, грешница? Того ли еси ради погибели предался? И почто ми еси не поведал? И сейчас возми УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ меня под собственный каменной гроб, и под гробом погибели предамся. И готова есми за тобя во аде мучитись, ежели мне от тебя на сем свете живой остатись".1 За вычетом искусственного уверения в готовности „за тобя во аде мучитись", — в остальном этот плач только лирическая, лишенная книжно-литературных УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ украшений, вдовья причеть, с ее классическими мотивами.

Воздействие устной причети на книжников начала XVII в., как видно из приведенных примеров, проявилось достаточно приметно. В той же манере причети кое-где в Москве сложился в это время и плач Ксюши Годуновой, сохранившийся в записи, изготовленной для Ричарда Джемса. Горестные настроения, связанные УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ с происходившими событиями, выражались в литературе различными приемами, и народная прнчеть была одним из более фаворитных средств их изображения.

Древняя традиция летописных плачей использована создателем той же повести „о преставлении и о погребении" воеводы Скопина-Шуйского при оформлении плача дружины князя над его телом: все „ко одру его припадая УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ со слезами и со многим криком и стонанием и жалостливо во слезах глаголаше и причитаху: О государе не токмо, не токмо, да и сударь наш, князь Михайло Васильевич! Отшел еси этого света, возлюбил еси небесному царю воинствовати, а нас еси кому ты оставил? И кто у нас грозно и предивно УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ и хоробро полки урядит, и кому нас отдал приказ служити, и у кого нам жалованья просити, и за кем нам радошно и забавно на неприятели ехать ко брани? Не токмо, сударь наш, подвигом своим противников устрашал, да и мыслию помыслиш на противников на литовских полских людей, и УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ оне и от мысли твоея дале бегут, со ужасом емлются, а сейчас мы аки скоти бессловеснии, овцы, не имуще пастыря крепкаго; у тобя, сударя нашего, в полцех войска нашего и без экзекуции жутко и грозно, а радошны и веселы; и как ты, сударь наш, в полцех у нас поедешь УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ, и мы аки на небесное солнце назретись не можем". Приведи этот плач, создатель добавляет: „но бо все кратко пишем, а недоумеем убо много и жалостнаго плача и причитания их исписати".1

В этом плаче есть, естественно, декорации в стиле исторической повести XVI—XVII вв., с ее элементами церковной риторики: „возлюбил еси небесному УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ царю воинствовать", вояки без князя „акы овцы не имуще пастыря", на собственного воеводу „аки на небесное солнце позретись" не могут. Но в общем этот плач излагает достаточно легко жалобы оставшегося без предводителя войска, которое не знает, „у копо жалованья просити". И „Яков Пунтусов" (Делагарди), как старенькый летописный дружинник, на УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ похоронах князя „захлебаясь глаголаше во слезах: Столичный народи, да уже мне не будет не токмо на Руси нашей, да и в собственной Германской земли, да и царских величеств сударя такая мне". Этот горестный крик воеводы-иноземца припоминает плач митрополита в житии Александра Невского: „Уже бо не обрящется таковый УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ князь ни един в земли Суздальстей".2

С распадом в новых общественно-политических критериях исторического стиля российского средневековья, характеризующим вторую полошшу XVII в., теряет свое значение и плач как своеобразия форма выражения лирических настроении, связанных конкретно с историческими событиями. Одним из последних отзвуков средневековых плачей в исторической повести является плач УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ жены-татарки над убитым турками есаулом Иваном Зыбиным в так именуемой „сказочной" повести об Азове: „О друже мои, почто мя сиру оставил еси со 2-мя детми своими? И кто мя покоит (вар.—кто нас будет поить, подкармливать) аще аще (вар. — и если б) ведала, что для тебя погибель случится УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ, не бы аз крестилася и за тебя не шла и таковой бы печали для себя не навела".1 Этот плач—обычная вдовья причеть, выражающая одно личное горе.

Как указывает материал, воздействие устной прнчети на средневековую русскую литературу протекает неравномерно в различные периоды ее развития и в разных ее разделах. Летопись Киевской УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ Руси дает 1-ые примеры такового воздействия. Старшие княжеские жития продолжают развивать плачи в направлении, обозначенном летописью, но, с другой стороны, конкретно тут плачи получают публицистический нрав, уделяя в собственной эпической части место оценке публичного подвига прославляемого князя. С начала XV в. лирический элемент плачей княжеских житий усиливается УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ под воздействием возрастающего вообщем энтузиазма литературы к изображению психической темы. В плачах приобретает первенствующее значение выражение личных горестных настроений и, так как эти плачи были вдовьими, — усиливается их близость к похоронной устной причети. К началу XVII в. этот тип литературного плача под пером патриарха Иова уходит от собственного макета— плача УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ Евдокии — и сближается с книжной риторикой. Чуть по другому шло развитие традиции устной причети в исторической повести. Конкретно сначала XVII и., когда определенная группа исторических повестей обнаруживает тенденцию к отходу от старенькых приемов исторического повествования и к сближению с живой речью за счет книжных частей, когда реалистичность УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ изображения, соответствующая для литературы средних классов общества в XVII в., все посильнее чувствуется через условность ерэдневекового исторического стиля, — и плачи тут больше чем когда-либо получают вид устной народной причети.


ustranenie-obuslovlivaniya.html
ustranenie-pozitivnih-stimulov.html
ustranenie-problem-v-poslerodovom-periode.html